|
[It’s Cherubino’s age…] My fifteenth year I’ll soon be reaching;
Will I last till that joyous day?
Oh! How it sets my head a-reeling!
No one again will dare be needling
Me, or look with scorn my way. I’m not a boy now. No! Already
A moustache bristles o’er my lips.
Like toothless old men, haughty, heady,
I walk; my voice is rough and ready,
If you push me, it’s you who trips! The ladies like me, shy and modest,
And one of them I too revere...
Her proud gaze is so tempting, luscious,
Her dark cheeks blushing give me rushes,
More than my life I prize her dear. She’s strict, loves power, is ambitious,
I’m just astonished by her mind.
But it’s just awful how she’s jealous,
Yet fends the world off with pride zealous,
Yet just to me alone is kind. Just yesterday to me she grandly
Vowed – if I again act dumb,
And give my eyes free rein in scattering,
She’ll give me poison: so, exactly,
Is just the way that she does love! She’d fly with me to deserts lawless
And feel contempt for gossip’s whirl.
You want to know who is my goddess,
My Sevillana, peerless countess?
No! I won’t name her for the world! Паж Или Пятнадцатый год C’est l’âge de Chérubin… Пятнадцать лет мне скоро минет;
Дождусь ли радостного дня?
Как он вперед меня подвинет!
Но и теперь никто не кинет
С презреньем взгляда на меня. Уж я не мальчик – уж над губой
Могу свой ус я защипнуть;
Я важен, как старик беззубый;
Вы слышите мой голос грубый,
Попробуй кто меня толкнуть. Я нравлюсь дамам, ибо скромен,
И между ими есть одна…
И гордый взор ее так томен
И цвет ланит ее так тёмен,
Что жизни мне милей она. Она строга, властолюбива,
Я сам дивлюсь ее уму –
И ужас как она ревнива;
Зато со всеми горделива
И мне доступна одному. Вечор она мне величаво
Клялась, что если буду вновь
Глядеть налево и направо,
То даст мне яду; право—
Вот какова ее любовь! Она готова хоть в пустыню
Бежать со мной, презрев молву…
Хотите знать мою богиню,
Мою севильскую графиню?..
Нет! ни за что не назову! |
